Предисловие 2026 года.
Эта статья была написана в 2020 году, в самом начале пандемии COVID-19 для журнала «Левая политика», вышедшего в августе того же года. С первых же дней после начала пандемии было очевидно, что мы вступаем в другую эпоху, хотя тогда ещё и не было точно понятно, какие испытания нас ждут впереди. Спустя шесть лет после написания статьи всё изложенное в ней выглядит как что-то из позапрошлой жизни, до такой степени изменилась наша реальность.
В тот момент я, кажется, переоценивал значимость пандемии COVID-19 для мира и России. Да, она сыграла фундаментальную роль в 2020 и отчасти в 2021 году, но в 2022 году её по значимости полностью затмила Специальная военная операция. Сейчас очевидно, что именно СВО, а не COVID-19, играет и будет играть в дальнейшем определяющую роль в судьбе России. Однако, для протестного движения реалии принципиально изменились именно в 2020 году.
Во-вторых, я переоценил потенциал восстановления протестного движения после COVID-19. После марта 2020 года в России был ряд заметных протестных акций, но они как правило уже не были политизированными. Например, ряд протестов был связан с наводнением в Оренбургской области в 2024 году, в Курской области в 2024-2025 гг. проходили сходы эвакуированных жителей приграничья. Ряд относительно небольших акций был связан с замедлением и слухами о блокировке Telegram. В целом же протестное движение по своей активности в 2026 году находится далеко позади очень ярких в этом отношении 2018 и 2019 гг.
Оглядываясь назад, я считаю, что при подготовке статьи стоило более чётко разделить социальные и политические протесты. Первые из них направлены на решение конкретных проблем и часто бывают успешными. Вторые же призваны в первую очередь повысить узнаваемость основных организаторов и политических структур. Социальные протесты, в отличие от политических, реже бывают заметно массовыми и ещё реже охватывают несколько регионов, поэтому обычно остаются менее заметными, чем политические.
В тексте статьи неоднократно упоминается Алексей Навальный, игравший в описываемый период важную роль в протестном движении. Надо отметить, что организованные его командой протестные акции носили преимущественно политический характер, нежели социальный. В последующие годы Росфинмониторинг внёс Навального и ряд его соратников в реестр экстремистов и террористов. Кроме того, созданный Навальным ФБК был не только внесён в аналогичный реестр, но и его американское юрлицо было признано судом террористической организацией. Земной путь Навального закончился в 2024 году, а основная масса его активных сторонников уехали за границу и больше не играют никакой заметной роли в протестном движении России.
Мы пережили ещё один период в нашей жизни, да и в истории нашей страны. Он начался в марте 2014 года с референдума о вхождении Крыма в состав РФ и закончился в марте 2020 года с началом пандемии COVID-19. И Крымская весна, и коронавирус по-своему разделили общество на сторонников и противников действий властей.
Крымская весна подхлестнула уличную активность людей, хотя первоначально для большинства из них она была не синонимом протеста, а, наоборот, «единого порыва», общественного договора и политического консенсуса. Пандемия же в принципе ставит жирную запятую в истории государства, политической системы и общества. Если ещё в марте 2020 года протестная активность шла в своём обычном русле, то уже в апреле мы почти не видим уличных акций, а вся протестная повестка состоит из бесчисленного перечисления проблем различных отраслей экономики и слоёв населения в связи с ограничительными мерами.
С другой стороны, эпохой прошедшие шесть лет можно назвать с некоторой натяжкой: всё-таки, это была часть более длительного политического и социального процесса. Внутри шестилетки происходили серьёзные изменения в разных сферах, некоторые из которых могли бы претендовать на то, чтобы стать точкой отсчёта. И всё же, наиболее знаковыми представляются именно 2014 и 2020 годы. Крымская весна очень сильно изменило наше общество и повлияла на нашу экономику. Пандемия COVID-19 оставит, пожалуй, ещё более глубокий след, сравнимый по последствиям с Великой Отечественной войной и распадом СССР.
От весны к весне
Эта статья основана на опыте многолетнего медиа-мониторинга социальных протестов и собранных в рамках этого мониторинга первичных данных по самым активным Центральному, Северо-Западному и Уральскому федеральным округам с января 2014-го до конца марта 2020 года. Для анализа отобраны акции с числом участников более ста человек. При этом, из выборки исключены так называемые «ритуальные» протесты (к примеру, первомайские демонстрации, акции на 7 октября, 4 и 7 ноября, а также марши памяти Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой, Бориса Немцова), которые проводят каждый год в определённые дни одни и те же организаторы. Сознательно не включены в выборку и трудовые протесты, поскольку для их анализа невозможно применять общие с публичными акциями критерии. Напротив, выяснилось, что вполне можно сравнивать акции из разных по численности населения городов и сёл.
Динамика протеста за этот претерпела ряд изменений. Нужно отличать локальный протест от крупных межрегиональных кампаний. Число локальных протестных акций осталось прежним с небольшой погрешностью, в большинстве случаев численность их участников также не изменилась. Заметный прирост количества и численности участников дают именно кампании, когда особенно много митингов становится в регионах, особенно в тех населённых пунктах, для которых какие-либо протесты – большая редкость. Кампания Алексея Навального (впоследствии был внесён в РФ в реестр экстремистов и террористов) осени 2017 – весны 2018 года «подняла» большинство региональных центров, кампания против пенсионной реформы лета 2018 года охватила многие райцентры. Кампания против стройки в Шиесе в случае с Архангельской областью и Республикой Коми порой затрагивала даже населённые пункты, не являющиеся районными административными центрами.
В сравнении с этим, качественное изменение протестных акций в Москве и Петербурге состоит в резком увеличении их численности в описанный период, чего нельзя сказать об их количестве. Численность выросла серьёзно: в 2014 году в Москве прошло семь «тысячных» протестных митинга, в 2015-м – девять, в 2016-м – пять, в 2017-м —11, в 2018-м – 31. В 2019-м мы уже наблюдаем некоторый спад, но таких акций всё равно больше, чем до 2018-го – 18. В Петербурге в 2014 году прошёл один протестный митинг-«тысячник», в 2015- м – вновь один, в 2016-м – ни одного, в 2017-м – один, в 2018-м – уже шесть, в 2019-м – три. В Москве в 2018-2019 года проходили публичные акции, численности которых измерялась в десятках тысяч человек.
В 2014-м году за пределами Московского региона в ЦФО прошла одна такая акция – в Усмани Липецкой области, где местные жители протестовали против сокращения количества населенных пунктов, относящихся к территориям, загрязненным вследствие катастрофы на ЧАЭС. Исключение населённых пунктов из перечня означает то, что местные жители лишаются специальных льгот. В СЗФО в тот же период прошло четыре «тысячника» – два в Архангельске, по одному – в Северодвинске и Петрозаводске, все они касались планов по отмене «северных льгот». Уже тогда звучала резкая критика губернатора Игоря Орлова, который уйдёт в отставку в апреле 2020 года на волне протестов из-за стройки в Шиесе.
В 2015 году в ЦФО и СЗФО за пределами столиц «тысячных» митингов не проходило, зато сразу четыре прошло на Урале. Два касались традиционной для уральских регионов экологической проблематики, один собрали пострадавшие от финансового кризиса валютные ипотечники, ещё один – противники реформы местного самоуправления в Челябинске. В 2016-м в ЦФО за пределами столичного региона и в УрФО прошло по одному «тысячному» митингу, в СЗФО – ни одного. В 2017-м – пять в ЦФО, два – в СЗФО, сразу 12 – в УрФО. Все они связаны с антикоррупционными кампаниями «Он вам не Димон» и в его продолжение – «Требуем ответов».
В 2018-м протестная волна усилилась в регионах сперва с подачи Алексея Навального (впоследствии был внесён в РФ в реестр экстремистов и террористов), а затем в результате обнародования проекта пенсионной реформы. Причём, в Архангельской области уже осенью 2018 года началась кампания против стройки полигона ТКО для Москвы около станции Шиес. В Москве последний всплеск «тысячных» митингов был связан с выборами 2019 года в Московскую городскую Думу и преследованием участников политических манифестаций. В 2020 году в трёх исследуемых федеральных округах до введения ограничительных мер в связи пандемией COVID-19 прошло семь «тысячных» митингов, из них четыре – в Архангельской области в связи со стройкой в Шиесе.
Если сравнивать первый квартал 2014 года с первым кварталом 2020-го, то мы не увидим радикальных изменений в сегменте митингов с численностью от 100 до 500 участников. Но вот тематически акции сильно отличаются: если в начале 2014-го доминировали протесты против различных строек и по коммунальным вопросам, то уже с января 2020-го мы видим развитие кампании против поправок в Конституцию, то есть, политического протеста. Хотя кампания фактически заглохла из-за введённых ограничительных мер, низовые активисты заставили руководство КПРФ изменить свою позицию уже после поддержки законопроекта в первом чтении.
Значимые отклонения от этих цифр мы наблюдаем только в четвёртом квартале 2015-го повсеместно в ЦФО и УрФО (кампания против системы «Платон» с «довеском» в виде кампании против платных парковок в Москве), в первом квартале 2016-го в Москве и УрФО, третьем квартале 2016-го в ЦФО за пределами Московского региона, почти повсеместно в 2018-м году с окончанием этой волны в первом квартале 2019-го.
Наконец, мы вынуждены констатировать, что за весь период почти никак не изменилось и число акций в сегменте от 500 до 1000 участников, которых традиционно проходит меньше всего. При этом, изначальная гипотеза состояла в том, что массовость протестных акций выросла равномерно. На самом деле, некоторое увеличение произошло там, где раньше акции набирали до ста человек, а после 2018-го стали набирать больше этой отметки, но и это не носило массового характера. Небольшой рост численности произошёл и в рамках сегмента от 100 до 500, но это увеличение вновь не стало решающим.
Время перемен
Давайте вспомним 2014 год. Порой кажется, что он был не только в прошлой, а даже в позапрошлой жизни, да ещё и не с нами. Сперва январе «поплыл» рубль, но падение тут же остановили. В феврале прошла Олимпиада в Сочи. В марте началась совершенно другая реальность: случился референдум в Крыму, затем началась война на Донбассе, в августе Россия получила санкции.
В значительной степени российское общество раскололось на фоне Крымской весны. Энергия масс вылилась весной 2014 года в митинги за «воссоединение Крыма с Россией». Фактически они были организованы властью либо провластными структурами, но многие люди туда шли хотя и по принуждению, но без отторжения этой идеи, а скорее даже будучи воодушевлёнными. Когда весной 2014 года началось восстание на Донбассе, в разных регионах были попытки провести акции в пользу вхождения в Россию также и ДНР с ЛНР, но по этому поводу целостной кампании не сложилось.
Крымская весна была временем эйфории и в обществе, и в элите. Россия выиграла с точки зрения создания нового нарратива бытия страны, которого власти искали долгие годы. Но никто не просчитал внешнеполитических рисков, никто не ожидал санкций со стороны стран Запада. Крым, безусловно, выиграл, получив фантастический денежный поток из федерального бюджета, которого ему никогда не давал Киев. Российская экономика получила резкое удорожание кредита и несколько отсроченно – банкротства предприятий, некоторые из которых были градообразующими.
Спустя несколько лет российское общество показало российской власти, что оно отнюдь не подчиняется абсолютно всем её инициативам. Протестная кампания 2018 года против пенсионной реформы всколыхнула многих, причём, тихое недовольство выражали даже «единороссы», вынужденные формально проголосовать за законопроект. Откровенных демаршей в их стане не было, но были те, кто собирался выйти на пенсию и был вынужден либо перерабатывать несколько лишних месяцев, либо становиться пенсионером досрочно.
Против пенсионной реформы выступили даже безмолвные обычно российские профсоюзы системы ФНПР, проведя серию относительно крупных для соответствующих регионов митингов. Но приближенность к власти не позволила ФНПР выступить единым фронтом с той же КПРФ, не говоря о сторонниках Алексея Навального (впоследствии был внесён в РФ в реестр экстремистов и террористов). Как правило, все стороны действовали самостоятельно, проводя отдельные акции, хотя отдельные активисты и ходили на митинги конкурентов. Кампания не задалась во многом и из-за торжественного молчания в основных СМИ. Как это ни парадоксально, но большое число россиян либо вообще не знали о реформе, либо не знали о митингах.
Российское протестное движение праздновало победы в 2019 и 2020 годах. Оппозиция провела отличную кампанию на выборах в Мосгордуму 2019 года, сильно изменив расклад сил в столичном парламенте. Но стопроцентным успехом можно назвать кампанию против строительства полигона для московского мусора около железнодорожной станции Шиес на крайнем юго-востоке Архангельской области. Фактически это была непрекращающаяся акция длиной в несколько месяцев с палаточным лагере в глухом лесу и серией крупных митингов как в регионе, так и в других крупных городах.
Кампанию по Шиесу следует признать самым успешным протестом в новейшей российской истории. Налицо была низовая самоорганизация не только жителей Ленского района, где находится Шиес, но и построение активной сети сторонников в четырёх сопредельных регионах. Свою роль сыграла и слабость региональной власти, и откровенно неудачные действия главы региона по противодействию протестным настроениям. Протестующим удалось «свалить» губернатора Игоря Орлова и добиться, чтобы его преемник Александр Цыбульский высказался явно против строительства. При гораздо больших масштабах кампаний Алексея Навального (впоследствии был внесён в РФ в реестр экстремистов и террористов) подобными результатами он похвастаться не может.
Одновременно мы видели ещё две поразительные протестные волны в регионах: против строительства собора в центре Екатеринбурга и против изменения границы региона в Ингушетии. Архангельский аналитик Андрей Чураков отмечает, что эти выступления не носили ярко выраженных политических и экономических требований, не имели явных вождей, объединив представителей самых разных политических взглядов. Во всех трёх случаях протесты развились вокруг вопросам об использовании земли: «Власть натолкнулась на проявление коллективного бессознательного, когда общество воспринимает случившееся, как личную трагедию, как катастрофу, как войну». Он отмечает, что в корне проблемы во всех трёх случаях – утрата доверия населения к власти и невозможность компромисса в принципе.
Грубо говоря, либо собор будет построен в этом месте, либо нет, промежуточного решения быть не может. В свою очередь, власть тоже не готова к компромиссам с обществом, выступая с позиции силы. Обществу тот или иной проект представляют только тогда, когда уже принято принципиальное политическое решение, которое в существующей парадигме власти отменить невозможно. Поэтому в Ингушетии вопрос о границе остался в рамках уже принятых договорённостей между регионами, а низовой протест сохранился. Стройка в Шиесе погрязла в судах. Собор в Екатеринбурге всё-таки построят, но для него нашли другое место.
То, как меняется российский социальный протест, объясняет пирамида потребностей Абрахама Маслоу. Долгое время людей интересовало удовлетворение социальной справедливости и органических потребностей для небольших сообществ, которые организовывали маленькие протестные акции. Крымская весна дала основной части общества удовлетворение потребности в принадлежности – то есть, в их сознании государство окончательно перестало быть failed state родом из 90-х и доказало свою силу. Крымская весна также удовлетворила потребность в безопасности, т. е. люди увидели, насколько сильным может быть Российское государство. Но следом идёт другая ступенька: потребность в уважении.
Активная часть общества ждёт, что власть будет действительно советоваться с ней по важным поводам и руководствоваться этим мнением. Пока же оказывается так, что государство интересуется мнением общества чуть ли не из формальных соображений, учитывая его по собственному усмотрению. Это показывают и пенсионная, и мусорная, и конституционная реформы. Причём, мусорная реформа как раз давно назрела и остро необходима стране, даже очень сильно запоздала, и отчасти именно по этой причине вызывает такое отторжение. Но самое главное состоит в том, что людям её навязали, не дав внешних атрибутов, которых они ждут: раздельного сбора мусора и полноценной переработки сразу же. Зато люди получили повышение тарифов.
Государство потому и сопротивляется обществу в его попытках преодолеть ступеньку потребности в уважении, потому что на этом пирамида Маслоу не заканчивается. Дальше идут познавательные (общество начнёт набирать значимую экспертную силу в самых разных отраслях, которой у него ещё нет) и эстетические потребности (будет готово к тому, чтобы менять государство по своему усмотрению) и на вершине – потребность к самоактуализации (либо прикажет государству подвинуться, либо заменит собой государство). По оптимистической версии, государство ждёт «вызревания» общества, «вызревая» параллельно ему, чтобы постепенно удовлетворить его потребности.
Год, который войдёт в историю
2020 год оказался переломным сразу по трём причинам. Во-первых, это анонсированные ещё в январе поправки в Конституцию, которые должны были создать новый консенсус в политической элите и фактически новый общественный договор в государстве. Для «Единой России», ЛДПР и «Справедливой России» этот консенсус в целом состоялся. КПРФ своим отказом голосовать за поправки развязала себе руки, но, с другой стороны, может многое потерять в будущем в случае, если не сможет противостоять административному давлению. Партия уже поплатилась за несогласие с пенсионной реформой, не сумев провести в Госдуму Павла Грудинина вместо покойного Жореса Алфёрова. В конце 2019 года интриги привели к тому, что Сергей Левченко ушёл в отставку с поста губернатора Иркутской области. Непросто идут дела у молодого главы Хакасии Валентина Коновалова, также члена КПРФ. Партия в 2019 году имела большие проблемы с регистрацией своих кандидатов в губернаторы. При этом, нельзя забывать, что и в ЛДПР ситуация в этом отношении не во всём простая при кажущихся чуть ли не братских отношениях с «Единой Россией».
С самого начала 2020 года начало лихорадить нефтяной рынок. Историческое перепроизводство нефти привело к историческому же экономическому кризису. Начавшаяся пандемия коронавируса в марте добралась до России и заместила в народном сознании нефтяную повестку санитарно-эпидемиологической. Как ни парадоксально, коронавирус для российского государства оказался крайне полезен, потому что позволяет ему показать свою силу – очередной исторический шанс, который крайне сложно обернуть себе на пользу.
Россияне уже сейчас обнаруживают, что зарплаты не только снизились в рублёвом номинале, но и по паритету покупательной способности. Но теперь всё можно будет списывать на коварных американцев и саудовцев с их нефтяной экономикой, да на коронавирус, который сам по себе – «невидимая рука» природной стихии, у которой нет ни правого, ни виноватого. Объективно найти виноватого будет невозможно, хотя пандемия и обнажила целый ряд проблем системного характера.
Скорее всего, у пандемии будет вторая и, возможно, третья волны, в которые схлынут только к началу 2021 года – как и нефтяной кризис. Общество выйдет из «коронавирусного» квазикарантина озлобленным и готовым на новые протесты. Людям будет очень трудно объяснить, что реальные экономические проблемы связаны в большей степени с кризисом капитализма и состоянием мирового капиталистического рынка нефти, ведь для рядового обывателя и первое, и второе – абстракция. А вот то, что многие люди на фоне эпидемии де-факто лишились работы и привычного уровня жизни, это суровая реальность. Люди засиделись (и успеют засидеться ещё сильнее) дома и можно только представить, как они отреагируют на разрешение вернуться к привычной жизни.
Вполне вероятно, что новая протестная волна станет более массовой, чем мы привыкли. Проблема не в том, что государство отправило всех сидеть по домам – это вполне адекватная мера, причём, довольно мягкая, ведь реального карантина в России так никто и не ввёл. Дело в том, что никакой особенной социальной поддержки лишившимся доходов людям так и не дали и это вызывает особенное недоумение: государство показывает одновременно и свою организационную силу, и свою слабость и нерешительность в социальной сфере. Люди для себя это формулируют отнюдь не так, но чувствуют именно это. С другой стороны, понятно, что бюджет «не резиновый», всех казна накормить не сможет, полноценных мер поддержки на всех не хватит, не говоря о том, что бюджетные доходы нужно обеспечивать так же скрупулёзно, как и расходы. Однако, посмотрим, как будут организованы обещанные общественные работы, при помощи которых государство хочет попробовать отчасти компенсировать потерю рабочих мест.
Уже первые недели ограничений в связи с эпидемией показали, что вызванные этим социальные проблемы вытеснили почти всю остальную протестную проблематику. Врачи требуют обеспечить их средствами индивидуальной защиты, а объединения работодателей кричать о необходимости мер поддержки целых отраслей. Хотя протест ушёл в онлайн, он не стал менее заметным хотя бы из-за того, при отсутствии оффлайн-составляющей он не имеет шлейфа малочисленности, зачастую список для подписания тех же петиций открыт и за короткий промежуток времени число участников может оказаться намного большим, чем если бы это была уличная акция.
Меры противодействия эпидемии порождают совершенно новые для современного человека вызовы. Никто не ожидал, что в XXI веке может быть ограничена свобода передвижения, что фактически остановится работа судов, прекратится работа некоторых магазинов, парикмахерских, салонов красоты. Эти и другие подобные вызовы порождают довольно специфические последствия: у людей возникает ощущение дискомфорта, поскольку их лишили столь привычного для них потребления товаров и услуг. В 2021 году мы окажемся в совершенно новых условиях как с экономической точки зрения, так и с точки зрения потребностей социума. Уступит ли государство и нас будет ждать демократизация? Или мы получим ещё большее цементирование политической системы, которая будет ещё меньше удовлетворять общественным потребностям? Насколько можно судить, ответа не знают и на самом верху тоже.