Моя семья

Василий Пешков, дед

Для меня мой дед Василий Прокопьевич Пешков — очень важный человек в моей жизни. Он, без преувеличения, был человеком с огромным жизненным опытом, прошедший войну, а потом путь от плановика районного отдела сельского хозяйства до депутата облсобрания, но совершенно не монетизировавший свой личностный капитал. Моральный лидер, очень сильная личность.

В истории его жизни нет серьёзных пробелов во многом благодаря тому, что от него остался определённый массив документов, которые хранятся и в нашей семье, и в вологодском архиве новейшей истории, которым он руководил в последние годы перед пенсией.

Родился в деревне со сказочным названием Ильмовик, которая существовала в течение всего лишь сотни лет, возникнув примерно в 1860-1865 годах и сгорев в 1960-е. Сейчас на её месте уже вырос лес. У деда было чисто крестьянское детство, в котором одной из главным радостей было отпроситься у взрослых и сбегать на речку Коржу искупаться. Рано лишился отца, о котором почти не оставил воспоминаний — только о том, как того на санях увезли навсегда в Тотьму, в больницу. Мы не знаем ни диагноза, ни точной даты, когда тот покинул свой дом. Недавно удалось получить в ЗАГСе справку о смерти — 1930 год.

Затем дед закончил школу-семилетку, пытался учиться в лесном техникуме всё в той же Тотьме, но бросил. В 1942 году призван в армию, прошёл обучение в двух пехотных школах в Устюге и Каргополе, а в марте 1943 года под Козельском прибыл в действующую армию. Дивизия только-только была передислоцирована в этот район из-под Сталинграда. Затем были Курская дуга, Чернигов, Брест, Варшава. Дивизия дошла даже не до Берлина, а малость дальше — до города Висмара на берегу Балтики, в котором они встретились с английским войсками. Дед рассказывал байки про встречу с союзниками, но в письмах пишет, что чуть-чуть не дошёл до туда, остановившись в городке Бютцов 4-5 мая. Сам он про войну говорил, как и полагается фронтовикам, не очень охотно, в-основном, собравшись с друзьями на 9 мая или на 7 ноября. В автобиографии тоже лаконичен:

 

Из интересного — мы никогда толком не знали, чем он занимался в течение года с мая 1945 года до отъезда из Германии в феврале 1946. Была семейная байка о том, что он был чуть ли не комендантом какого-то городка. В его официальной биографической анкете из архива новейшей истории содержится вот это:

Но в одном из его писем всё-таки удалось удалось найти упоминание: «После взятия Висмара и завершения боёв наш батальон получил приказ прибыть в город Гюстров в распоряжение полковника Сапожникова, назначенного комендантом города, для несения комендантской службы. Батальон находился в Гюстрове около двух недель. Чем занимались? Охраной складов, ж.д. станции и др. объектов, патрулировали город, проводили снабжение жителей продуктами питания, организовали горожан на разбор баррикад, завалов, уборку площадей и улиц, приёмку (?) огнестрельного оружия, радиоприёмников и радиопередающих устройств, в коммендатуре шёл приём населения и, естественно, помогали в формировании местных органов самоуправления. Но последними двумя мероприятиями я непосредственно не занимался, по уши хватало организационных дел по батальону. В Гюстрове мы встретили и День Победы. Был ли ещё кто занят комендантской службой из нашего полка, я не знаю».

ПТР — это противотанковые ружья. Те ещё бандуры, надо сказать. В расчет входили двое — стрелок и заряжающий. Длина ружья составляла около двух метров, оно обладало немалым весом (ПТР системы Дегтярёва весило около 17 кг без снаряжения) и перемещать их было непросто. Стрелять из ПТР тоже было трудно: они обладали очень мощной отдачей, а физически слабому стрелку запросто могло сломать прикладом ключицу. Никакой защиты от противника у расчёта не было. После нескольких выстрелов было нужно быстро менять позицию, унося с собой и ружье и боеприпасы, чтобы остаться в живых.


Фото: архив РИА «Новости», изображение взято из Википедии.

Сравните две фотографии: на первой он в год призыва, на второй — в Германии после победы. Между снимками три года.

Вот что писал домой в 1945 году:

Домой вернулся осенью 1946 года. А уже 1 января 1947 года женился на бабушке, Марии Андреевне. Дело решилось быстро, а прожили вместе всю жизнь. Сама свадьба тоже прошла без лишней бюрократии: пришли с утра к нужному чиновнику сельсовета, разбудили, попросили расписать. Бабушка до сих пор вспоминает, как из-за мороза замёрзли все чернила и чиновник едва заполил бланк.

Характеристика, подписанная лично Дрыгиным:


Удостоверение об избрании в облсовет (соответствует нынешнему Законодательному Собранию области) в том же 1967-м, за полгода до написания характеристики:

Дома всегда считалось, что дед пишет автобиографию. Однажды, после очередного инфаркта, он жаловался на то, что ему нельзя ничего делать, врачи запрещают, а ничего не делать для него скучно. Я сказал: «Пиши». Он только отмахнулся — мол, не умею, не хочу, не буду. Когда после его смерти мы разобрали семейный архив, то нашли, в-основном, тетрадь с конспектами лекций по фортификации. Другая странная находка — тетради с цифрами по истории тарногского райкома, которые, может, и говорят о чём-то, но хранение их дома выглядит несколько странно. Может, он готовил какие-то публикации на эту тему? Однако же, биография во многом может быть восстановлена по его письмам и записям.

Самые интересные находки — это переписка. Он всякий раз сохранял не только письмо к нему — писалили ли пионеры из Великого Устюга или однополчане, рассеяные по земле — но и копии своих ответов. Казалось бы, что там может быть особенного? Но там есть вещи, которых он никогда не говорил вслух, настоящая рефлексия. Ведь, как известно, проще всего что-то обсуждать со знающими людьми, нежели объяснять что-то с нуля. Ничего удивительного в том, что они всю жизнь пытались осмыслить каждый эпизод: то ли сделали, что нужно, всё ли сделали, что нужно? С другой стороны, между собой им было проще обсуждать различные вопросы, касающиеся войны. И в этом смысле совсем не выглядит странным то, что они отнюдь не рвались раскрывать душу перед теми, кто войны не видел.

В июле 1972 года деда перевели в Вологду. К этому моменту он уже год, как выбыл из обкома КПСС и три года, как перестал быть областным депутатом. Уже в 1973 году дед разыскал через военное ГПУ адрес своей дивизии — оказалось, что 76-я гвардейская черниговская дивизия с 1946 года базировалась во Пскове и стала воздушно-десантной. «В ноябре 1974 года я ездил в командировку в Псков. Побывал в своём полку. Думал узнать о сослуживцах. Конечно, там никого нет. Но сообщили, что в Пскове А. Ерохин. Адресный стол дал справку, что Ерохин выбыл в Тулу. И только уже в этом, 1976 году, собрался написать в управление внутренних дел Тулы, и вскоре получил твой адрес», — писал он в первом письме этому самому Ерохину в 1976 году. И далее: «События же войны постоянно встают в памяти, вспоминаются друзья, товарищи тех грозных лет. С душевной болью проходят прямо по сердцу погибшие ребята, вспоминаются и те, кому посчастливилось остаться живыми. <…> Сначала, когда и молодость брала своё, и работа была очень напряжённой, как-то меньше всё это волновало и трогало. С течением же времени события прошлого всё чаще напоминают о себе. Порой хотелось бы увидать или переписаться с кем-то из фронтовых товарищей. А след их потерялся. Ни с кем никакой связи нет». К слову, переписка у них продолжалась, но была не очень содержательной и редкой.

Ерохин вывел деда на другого однополчанина, Роберта Левенберга, который жил в Херсоне, и переписка с ним намного интереснее и ярче. Не знаю, кем был этот Левенберг, но его полный тёзка вёл переговоры с немцами, окружёнными в конце Сталинградской битве, об их сдаче: «Дойдя до середины нейтральной зоны, Левенберг остановился, спокойно закурил, а затем взмахнул несколько раз белым флагом, как бы приглашая фашистов к себе. Из школы выскочил офицер и подбежал к нашему парламентеру. После минутного разговора он снова бегом направился обратно в школу.»

На этой фотографии, сделанной в Малорите в 1984 году: Левенберг — слева, в центре — Александр Ерохин, а дед — справа:

«В ЛГ №33 за 15.8 Л. Дидовицкая (фамилия указана неразборчиво) в статье «Щемит мне сердце» употребила выражение «чувство закономерной на войне гибельной обречённости». Что ты скажешь об этом чувстве? Было ли оно у тебя? В этой статье много мыслей, волнующих и меня. В частности, о противоестественности мысли, что человек и «жизнь войны» существуют ныне «на равных». И этой (неразборчиво) коллективное сознание не выработало надёжного защитного иммунитета (Да и возможен ли он вообще?) Что кроме данной угрозы уничтожения существует менее осязаемая (неразборчиво) самовырождения, если мир будет балансировать на последней (неразборчиво) грани. Здесь беспокойство о сохранении нравственного, душевного здоровья — очень гражданственная забота.

Об этой статье очень хочется говорить, обдумывать явления посведневной жизни и связанные с ними отражения в литературе и искусстве. Со статьёй Дедовицкой (?) очень чем-то связана и имеет отношение к нашему поколению фронтовиков статья Б. Васильева «Красный рецепт — работа». О поколении 1924 года он говорит: «Участие в войне для них — не подвиг и не чувства, потому что поступали естественно, а чувства и подвиг представляют собой выход из естественного».

В ответе дед вспоминает эпизод, когда он участвовал в Польше в приёме продовольствия у населения. Это отчасти к вопросу о том, как было налажено снабжение действующей армии.

«Задача состояла в том, чтобы принять у украинского населения, переезжающего в СССР, хлеб, фураж и др. сельхозпродукты для нужд Кр. Армии. (Переселение украинцев в белорусов из Польши в СССР, поляков из СССР в Польшу проводилось в строго добровольном порядке по договору между правительством СССР и новым польским правительством). Нам же вменялось в обязанность принять контигент (налог) сельхозпродуктов от польского населения. Инструктаж в Билгорье был очень общим. Из Билгория с тремя своими солдатами направлен в гмину Обща, где была штаб-квартира капитана Тихомирова. Местом моей работы оказалось село Замк. Это большое, дворов 500, село. Из них дворов 400 — украинцы, остальные поляки. Боевые действия эту местность миновали, село хорошо сохранилось. Все украинцы за исключением одной семьи (фамилия — Булка) изъявили желание переехать в СССР. Солдаты несли охрану заготовленного хлеба, один сержант был кладовщиком. На месте организовали приёмку зерна, картофеля, сена и др. Помнится, хлеба в Замке был заготовлено 800 тонн, много другой сельхозпродукции.

<…>

Помнится эта командировка не только своей необычностью, но и многими непонятными до сих пор деталями интендатской работы. Вот одна такая деталь. Мне, выросшему в деревне, знающему цену хлебу и крестьянскому труду, до сих пор кажется, мягко говоря, странным лёгкое отношение к святая святых — хлебу. Особенно возмущали порядки сдачи хлеба на ж.д. станции. Ни до, ни после такой неразберихи и преступной безответственности к делу я не встречал».

Надо сказать, что дед был скуп на рассуждения, а если что-то и рассказывал, то примерно в том же ключе, что и на письме — сухо и только с фактами. Поэтому отступление о «непонятных деталях» для него — довольно редкое откровение. Оно и понятно: когда ты очень глубоко погружён в какую-либо тему, то её проще обсуждать с теми, кому не нужно объяснять все мелочи, а для прочих есть рассказы попроще. С другой стороны, он всегда умел что-то объяснить довольно внятно и доходчиво, когда выпадал из зоны комфорта, и это тоже видно по письмам. В отличие от него, как мы видим, Левенберг гораздо более был склонен к философствованию, хотя нельзя сказать, чтобы писал что-то особенное. Но, как мне кажется, он запихнул свою рефлексию подальше вовнутрь, не делился ею так же, как никогда не делился жалобами на здоровье. Видимо, он и сам это осознавал, и поэтому не брался за более или менее внятное жизнеописание.

Ещё нашлась целая куча удостоверений, многие до сих пор отыскиваются в книгах. К примеру, так нашлось несколько удостоверений об избрании районным и областным депутатом: они изготовлены из плотной бумаги и очень удобны в качестве закладок. Видимо, так он их и использовал.

Из воспоминаний сотрудниц архива.

Татьяна Николаевна Шемякина

«Хотя он и не был архивным работником, но его врождённая грамотность, интеллигентность, порядочность для нас были очень большим стимулом в работе. Я, как начинающий инструктор, запомнила яркий эпизод. Я исследовала райком партии, сделала докладную записку, принесла ему. Он прочитал и сказал: “Татьяна Николаевна, Вам бы романы писать, а не докладные записки”. И подсказал, как лучше изложить, что сократить. И ещё хочу вспомнить, как он рассказывал о войне тем, кто войны не прошёл, как он рассказывал про ужасы войны и про величие человека в этот период, как выживали солдаты и какими они были настоящими людьми. Мы будем всегда помнить о Василии Прокопьевиче и надеяться, что следующие поколения будут такими же».

Ольга Робертовна Суслова:

«Василий Прокопьевич отличался своей чисто человеческой скромностью. Невозможно было представить никакого разноса или скандала. Всегда спокойно всё расскажет, если какие-то ошибки или недочёты, научит, расскажет. Очень был интересный человек, и знающий, и опытный, и хотя он не был ни историком, ни архивистом, эти нисколько не чувствовалось, не отражалось ни в работе, ни в обсуждении никаких специфических вопросов, касающихся архивного дела. Он сильно, конечно, был болен, но никто никогда этого не видел и не чувствовал».